diana_ledi | НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В ДИРИЖЁРА! МАХАЕТ КАК УМЕЕТ. ч.2

Эпиграф нумер один

Анекдот бородатый, но необходимый для понимания картины в целом

"Приехал мужичок из села в областной центр.
Приехал не так чтобы на прогулку, но с целью продать кабанчика. И продал за полдня, поскольку то ли кабанчик был хорош, то ли просто свезло мужичку.
Осталось полдня до поезда, а также куча денег в кармане.
Принял мужичок в рюмочной, потом закусил в пельменной, потом купил газетку, оторвал шмат, сыпанул махры, свернул, закурил - ещё двадцать минут убил.
А дальше что делать?
А тут студентик крутится, бубнит что-то типа:
- Лишний билетик, лишний билетик...
- А ну-ка, давай твой лишний! - рявкнул мужичок и сам охренел от своей храбрости. - Просвещаться буду!
А билет был в консерваторию.
Сидит мужичок в кресле золочённом, скучает, потом сапогом своим надегтяренным заинтересовался, склонился к подошве, ковыряет.
... тем временем по ряду пробирается запоздавшая дама. Шаль на плечах, бриллианты в ушах. Нашла место, плюхнулась в кресло рядом с мужичком. Смотрит - мужчина видный, усы торчком откуда-то снизу, из района блистающего сапога. И запах - такой мужской, такой настоящий.
(махра, пельмени, водка, дёготь, ну, и здоровый пот, а как же)
Дама решила начать флирт, к мужичку приблизилась и, кокетливо обмахиваясь веером, спросила:
- Скажите, это Глинка или Гуно?
Мужчинка выпрямился с достоинством, вынул из кармана чесучёвых штанов платок носовой, огромный что твоя портянка и, обтирая палец, достойно ответил:
- Та я й сам думав, що глина, аж ні - таки гівно!"

... и снова филармоническая память подбрасывает рассказов стыдных, начало коих здесь

http://diana-ledi.livejournal.com/747771.html

А здесь же два рассказа будут. Один из них про самое страшное, что со мной случилось в зале с велюровыми креслами "под бархат".
Второй - смешное самое.

Но не понимала я никогда, да и сейчас не понимаю! - почему при самом страшном моём рассказе слушатели мои ржут что твои лошади, до хрипоты аки фагот простуженный, а при смешном - смутнеют на глазах, и губы опускаются, и в складку трагическую тотчас...
И самый смелый говорит потом, как скрипка восплачет одиноко в зале сводчатом:
- Страшнее ничего не слышал. Зачем? Зачем ты это рассказала?

О САМОМ СТРАШНОМ МОЁМ ПРИКЛЮЧЕНИИ В ФИЛАРМОНИИ...

Зпиграф нумер два

Словарь иностранных слов

цезура [лат. caesura] - ... 2) в музыке - грань между частями муз. произведения или его отдельными построениями; пауза, остановка.

... я никогда не покупала билет, как пропуск в любимейшую дверь (за ней - ряд кресел золочённых, вы же помните?) заранее.
Да и зачем, когда с местами в зале всегда всё было нормально. Очень даже хорошо всё было, хотя на самом деле это, конечно, было очень плохо.
Ну, посудите сами - однажды я сосчитала в зале слушателей в количестве шестнадцати человек.
А был один концерт (по произведениям Кабалевского, который, к слову, оказался крайне интересным сочинителем музЫки симфонической, а вовсе не песенок, как вы могли подумать), который посетило аж восемь человек. Повторяю капслоком - ВОСЕМЬ!
(на сцене людей было больше)
И что вы думаете? Концерт шёл, и это был один из самых удачных концертов. Музыканты на сцене развлекались в своё удовольствие, а зрители чувствовали себя избранными. Практически аристократами, для которых вот тут играет кончерты оркестр из крепостных, а они, зрители - веерами, веерами...
обмахиваются, понимаешь...

И зачем, скажите, аристократам покупать билет заранее?

Мы делали так - мы прибегали к началу, влетали в кассу, что справа, если мы встанем к Михал Иванычу, чей памятник при входе, лицом. Мы тогда, кивнув маэстро каменному, влетали в кассу, и покупали билет наидешевейший. А место в зале выбирали наилучшее, в восьмом ряду, или же в двенадцатом - ну, кто что считал лучшим.
Всё равно после первого перекура на балконе перемешаемся потом.
Мы - аристократы.
Мы - завсегдатаи.
Мы - те, для кого оркестр в полсотни, а нас всего восемь в зале.
Мы - студенты, прямо из занятий, начальник цеха какого-то металлургического, мадамы экзальтированные, единственные, кто всегда разряжался не так чтоб в пух и прах, но всё же - шали, броши и кандибоберы на голове в начёсе, бабушка с дедушкой маленькие, хрупкие, серебряный пух у дедушки вокруг лысины, а бабушкино серебро собрано в аккуратнейший пучок волосиков тончайших на затылке,
бабушка в блузе белой и брошь-камея у горла, у дедушки вязаный жилет сверху по голубой сорочке - и за ручки, всегда за ручки, и по залу так топ-топ... - все очень их любили.
А, ну да - и скромная я, прямо с работы, просто сейчас вот из секретного своего КБ, где я трудилась над локатор... пардон - сеялками и веялками.
С вертикальным взлётом, а как же.

Я всё же увлекаюсь, но так нужно, потерпите. Картину надобно раскрыть вам, чтобы удивились вдруг ваши души и замерли в недоумении сердца, как замерло сердце моё, когда из транспорта я выскочила в тот вечер - прямо к подножию постамента, на котором М.И. Глинка, а за спиною его - вход.

Вход был вдруг ярко освещён, троллейбусы подъезжающие шарахались, лавируя между необычайно огромным количеством иномарок, из которых выплывали разряженные в вечерние платья и норковые манто, дамы. А бриллиантовый блеск спорил с тусклым светом тяжёлых золотых цепей из-под малиновых пиджаков их спутников.
- Ёп. Б... - звучало при треске шелков, лишь наступал на них неловкий штиблет, узкий и лакированный.
- Ёп... Бляха-муха, да ты о...ел, Вася! - шипели в ответ шелка, и плыли, плыли мимо нас, завсегдатаев, ещё вчера аристократов, а ныне - несчастных, понявших наконец, кто в действительности здесь крепостной - потому как в кассах билетов для нас не было.

- Не понимаю. Это они все на Гуно? - произнесла одна из экзальтированных мадамов-завсегдатайш.

... мадама смущённо поправляла свой, устаревший ещё во времена Визбора, кандибобер из начёсанных волос на макушке, поглядывая на проплывающую мимо, матерящуюся леди в шелках на теле и невиданном тогда мелировании на волосах. В воздухе разливались запахи Шанель и Клима, вместо привычных "Красной Москвы", "Шахерезады" и рижского "Альянса".

... а я в тоске и грусти вспомнила вдруг анекдот - я, знаете, когда в тоске и в грусти пребываю, всегда вспоминаю какой-нибудь анекдот.
И иногда ляпаю.
И сейчас ляпнула:
- Нет, это они на Глинку!

присутствовавший рядом начальник металлургического цеха (тоже внезапно осознавший шаткость аристократизма завсегдатая) - гыгыкнул громко. Видать, тоже знал анекдот.
Дедушка тоже знал и подмигнул мне, крепче цепляясь за острый локоток своей бабушки.
А бабушка (блуза белая, камея-брошь у горла, Шахерезады запах вокруг облачка серебряных волос), в недоумении воззрилась на мадаму и произнесла:
- Какой Гуно, милочка? Сегодня Бетховен и Моцарт!

Мадама протянула к нам навстречу газетку с анонсом объявлений как молчаливый аргумент.

- Оооо... - засмеялась строгая бабушка. - Гуно будет в следующую пятницу. Вы перепутали даты. Приходите, там и встретимся. Думаю, людей будет поменьше.
- А почему сегодня столько? - вопросила мадама, чей кандибобер на макушке потух и поник, аки хризантема увядшая.
- Сегодня? Сегодня заезжая знаменитость, вот они и понаехали, шёб мы все так жили. - прошамкал дедушка, ещё крепче хватаясь за бабушку.
- Дирижёр из Швейцарии. - подтвердила бабушка, качая серебряной своей полупрозрачной головой. - мы даже билеты на всякий случай заранее купили.
- Но мы всегда покупаем заранее. На всякий случай. Потому что, молодые люди, случаи бывают всякие, шё мы сегодня и наблюдаем. - подтвердил дедушка, а бабушка строго кивнула.

было понятно, что бабушка тоже точно знает - случаи бывают всякие.

- Ну, мы пошли. - прошамкал дедушка. - А то же это стадо, я дико извиняюсь, нас затопчет.

И они пошли - топ-топ, трогательно поддерживая друг друга, а трое нас - начальник цеха, мадама экзальтированная и я - с тоской смотрели им вослед, поскольку билетов не имели, и о том, что случаи бывают всякие, ещё не знали.

- А вот кому лишние билетики? - гаркнуло над нами.
И мы в три корпуса развернулись и ухватились за билетики. Их было ровно три, и были они дорогими, очень дорогими, как для цены обычной - досадливо отметила я, подсчитывая сухой остаток в кошельке.

... Зал шуршал, гоготал, сверкал, порыкивал:
- ...ха-муха, Вааааасяяяя...
- ...бе в глаз. Протри зенки, девятый ряд не тут!
- ...а тут вам не здесь!

Завсегдатаи, сбившись в кучу на галёрке, смутительно одёргивали свитера и поправляли джинсы, слепо щурясь от блеска, сияющего в партере.
Я оказалась тоже в партере, но было мне неловко и неуютно.

музыканты на сцене ёжились, хотя, казалось, надо радоваться - в кои-то веки полон зал!
Но музыканты много в жизни повидали, про случаи тоже всё знали, и справедливо полагали, что нынешний концерт произойдёт не без сюрпризов.

Двигаясь боком, локтем придерживая фрак, при этом умудряясь выглядеть вольготно и респектабельно - вышел и взобрался на место своё шверцайский гастролёр.

- Вася, это дирижёр. Хлопай. - сдавленным шипением прозвучало сзади.

И зал взорвался аплодисментами!

Малиновые пиджаки и шелковые платья хлопали так самозабвенно, как не хлопали они, наверное, в недавнем своём прошлом, на пленумах и съездах Компартии.
Звучали такие овации, что дирижёр в недоумении ~~ничего же не сделал, только вошёл!~~ широко раскрыл свои глаза, и продолжал держать их таковыми, но пока что не более очков, слезающих, впрочем из седловины широковатого и простоватого дирижёрского носа.
Очки и нос тоже выражали недоумение.

в испуге в зал влетели билетёрши.

Кто-то из малиновых крикнул зычно:
- Бравооооо...
зал подхватил...

Галёрка прекратила оправлять свитера и джинсы и поредела, поскольку слегка полегла.

Музыканты краснели, неотрывно глядя в пюпитры.

Дирижёр был тронут неимоверно. Он приложил руку к сердцу и раскланивался с залом.
- ~~Вот она, слава?~~ Какая публика! - читалось в его удивлённом лице.

Далее зал плавно начал затихать. Кое-где ещё слышались истерические хлопки и спор на тему, уместно ли вскричать сейчас "Бис!", или лучше погодить - но в целом буря улеглась.
Галёрка выпрямилась, музыканты сделали лица серьёзными.
Дирижёр начал оправлять рукава и пробовать на крепость палочку.

А по нашему ряду пробиралась опоздавшая экзальтированная наша мадама.
Мадама, как выяснилось позднее, опоздала из-за того, что, впустив милосердие в душу свою, примкнула к поисковой экспедиции, раскинувшей свою локацию в дамском туалете.
Экспедиция искала потерянную серёжку. Бриллиантовую, как утверждала хозяйка, одна из представителей сегодняшней - естественно! - аристократии.

Экзальтированная мадама плюхнулась в кресло рядом со мной и начальником металлургического цеха, повертела головой и спросила:
- Сейчас будет Гуно?
- Нет, Глинка! - ответил начальник цеха, и мы вместе с ним фыркнули, фырканье наше разнеслось эхом в затихшем зале, сзади зашипели, а экзальтированная удивлённо переспросила:
- Как? Сегодня ещё и Глинка?

акустика в зале была прекрасной, и брови музыкантов удивлённо поползли вверх - как? Сегодня ещё и Глинка?

Мы с начальником цеха обречённо переглянулись и возвели очи горе.
- Бетховен! Сейчас будет Бетховен. - твёрдо сказала я.
- А написали, что в первом отделении Гуно. - удивлённо сказала мадама, как аргумент протягивая нам газету с объявлением.

- Да тише вы... - сдавленно прошипели сзади.
- Не понимаю, Вася, зачем такие люди ходят в консэрваторию... - добавили.

и мы вдохнули, от возмущения замерев на выдохе. У начальника металлургического цеха побагровело лицо. Казалось, Вася обречён, но дирижёр тут наконец проверил палочку на крепость - и взмахнул ея!

Та-та-та-тааааааааааам!
Та-та-та-тааааааааааам!

так началась пятая Бетховена - и вам ли не знать, как начинается она.
Зал не знал, но сделал вид, что знал и закатил очи, в экстазе как бы пребывая. И пребывал он там, пока не окончилась первая часть пятой симфонии Людвига Ван Бетховена.

Когда же первая часть окончилась, а дирижёр плавно опустил натруженные руки свои, а музыканты начали поводить плечами и отгибать углы на нотных страницах - то-есть заниматься тем, чем и положено заниматься в паузах между частями произведения, в то время когда залу показано в этом случае тоже повести плечами, сменить левую ногу, закинутую на правую - правой ногой, закинутой на левую, смахнуть слезу расстроганости, взмахнуть пару раз программкой как веером, или собственно веером, буди таковой имеется, переглянуться просветлённым взглядом с партнёром Васей - и никаких аплодисментов, ежу понятно, поскольку произведение не окончено, и всё только начинается ...

... но наш-то зал этого не знал.

Наш зал взревел от восторга и начал аплодировать, вскочив на ноги.
- Ну, теперь можно? - раздалось над залом хриплым басом.
- Давай! - пискнуло из-под шелков ему в ответ.
- Бииииииис! - заревел хриплый бас, и зал подхватил.

Дирижёр, в первый момент этого шквала присевший на полусогнутых в коленках ногах и прикрывший голову руками и палочкой, продолжал пребывать в том же согбенном состоянии.

Музыканты краснели густо и неотвратимо.

Мой сосед, начальник цеха металлургического, косой сажени в плечах и бесстрашия в лице перед выплёскивающейся, к примеру, лавой расплавленного металла - сползал по креслу всё ниже к полу, втягивая красную голову в плечи.

Услышав сдавленно шипящее сзади:
- Ну что за люди? Кричать "Бис!" рано, это же только в конце. Сейчас нужно только "Браво!" БРАВОООООО! Хлопай, Вася!
- начальник цеха сполз ещё более вниз, беспомощно и обречённо глядя на меня.

Я в свою очередь взглянула на галёрку. Галёрка пала на дно бельетажа, и резко поредела, невидимая из-за бортов.

Дирижёр набрался храбрости и решил повернуться к залу. Поворачивался он медленно, начиная с головы, далее осторожный разворот плеч, далее - пол-корпуса.
Окинув взглядом зал и убедившись, что зал на самом деле цел, и даже люстра на месте, а всё прозвучавшее есть плод токмо любви к музыке, дирижёр прослезился и обрёл себя.
Он развернул свой корпус к залу, приложил к сердцу руки и начал кланяться, между делом повторяя что-то типа - Нооо, нооо.

- А чо он нокает? - спросил Вася, сидящий сзади.
- Наверно, это спасибо по-швейцарски. - ответила ему спутница.

Дирижёра ждали ещё три части, по сути две.
Ну, и овации...

Ко всему можно привыкнуть.
В конце концов, а именно - после третьей и четвёртой, исполняемых без перерыва - маэстро уже быстренько разворачивался к залу, загодя приложив руки к сердцу, и даже шаркал ножкой под "Браво!" и "Бис!", тем не менее удивлённо качая головой.

... в перерыве шелка ломились в буфет.
Я пробиралась к балкону.
Я плыла сквозь волны Шанели и Клима, как вдруг знакомый и родной запах Шехерезады пробился к моим ноздрям и я пошла на запах, и застыла расстроганно.

Прислонив к оконной раме голову, плакала серебряная бабушка, блуза белая, камея-брошь у горла. Дедушка утешал её, гладя сухонькой лапкой по прозрачной и славной её голове:
- Но что подумает о нас просвещённая Европа? - вопрошала бабушка.
- Да я тебя умоляю, пусть думает шё хочет! А если Европа не дура, то она подумает, шё мы очень любим классическую музыку. А этому швейцарцу такие овации и не снились в его занюханной Швейцарии. Ты посмотри в его глаза - он же счастлив! - резонно говорил улыбающийся дедушка.

в курилке были, к счастью, все наши.
Балкон был забит, завсегдатаи стонали от хохота.
Экзальтированная мадама, стесняясь, попросила у меня сигарету и спросила шёпотом, о чём стонут.
- Не хлопают в паузах. - терпеливо объяснила я ей. - И уж тем более не орут браво и бис.
- А, ну да, конечно! - кивнула мадама.

Затем подумала и спросила:
- А у Гуно во втором отделении сколько будет частей?

- ~~Ну выпей, Лысый!~~ Во втором отделении Моцарт! - закричал начальник металлургического цеха и покрепче ухватился за бортик балкона.
- Так! Надо что-то делать. - решительно сказал студент из галёрки.
- Да-да! Надо их учить, иначе что о нас подумает просвещённая Европа? - решительно поддакнула бабушка, заглядывая на балкон из холла.
- Хуже чем сейчас, она о нас уже не будет думать. Молодые люди, потеснитесь. - сказал дедушка, протискиваясь на балкон и извлекая портсигар из кармана мешковатых брюк.
- Всю не кури! Половину выбрось! У тебя сердце! - вскричала бабушка.
- Сердце, сердце... Если бы я думал о своём сердце, я бы не пошёл сегодня слушать Бетховена с этим стадом. И шё мы там не слышали, в этом Бетховене? Лучше бы спокойно выбрались на Гуно.
- Только не надо о Гуно! - поперхнулась дымом я.

У бабушки с дедушкой был выработан план. Галёрка план выслушала и быстренько рассосалась по холлам и залу. Перерыв заканчивался, а для реализации плана требовалось заручиться поддержкой билетёрш и конферанса с дирижёром. Пронырливые ринулись за кулисы.

... когда дирижёр вышел к залу, открыв вторую половину концерта - он страшно удивился.
Галёрка была пуста.

Но, с двух сторон у каждого ряда, на приставных стульях, сидели студенты.
Студенты пребывали в виде совершенно решительном, но смешливом.
Кое-где их заменяли строгие билетёрши и даже буфетчицы.
Дирижёр пожал плечами и взмахнул палочкой.

Над залом полилась 40-я Моцарта.
Шелка и пиджаки изображали восторг, удивлённо впрочем косясь на студентов и билетёрш по краям рядов. Края же, по мере приближения финала первой части, собирались, подтягивали плечи, а некоторые пригибались, как бы готовясь к старту.
Мы с начальником металлургического цеха тоже заняли позиции, держа руки на взлёте.

Конец первой части нужно было снимать на камеру, но не было таковой в зале.

Лишь только аристократы духа, шелка и бриллианты, малиновые пиджаки и цепи золотые взметнулись в едином ликующем порыве, и хриплый бас приготовил лужёную глотку для своего коронного "БИИИИИС!" - как с краёв рядов на них бросились студенты и билетёрши, хватая за руки, при этом мило улыбаясь - я же резко развернулась и захватила руки Васи из заднего ряда, а начальник металлургического цеха коршуном бросился в ряд передний, чтобы проделать то же самое с ликующими спереди.
- Тссссссс... - понеслось над залом.
- Не надо? - спросил у меня удивлённый Вася.
- Нельзя! - твёрдым шёпотом ответила ему я.

Середины рядов продолжали нерешительно хлопать, в недоумении взглядывая на билетёрш, падавших высохшими своими грудками на амбразуры аплодисментов.
- Тссссс... - шипели билетёрши.

Дирижёр затягивал паузу, страшась повернуться лицом к этому многоголосому шипению.
Но врождённое швейцарское любопытство не устояло, и дирижёр узрел поле боя.
- Оооо... Йааааа... - покивал он одобрительно и вернулся к Моцарту.

Мы победили! - ликовала я, просветлённо переглядываясь с начальником металлургического цеха.
Мы победили - думала я - Мы победили невежество и безграмотность! пусть даже сделав это ценой своего собственного удовольствия, ведь нельзя же считать удовольствием эту битву, это ожидание конца части произведения, вместо того чтобы трепетно слушать оркестр, и волноваться за музыкантов, и, замирая, слушать скрипки, и так чтобы не шелохнуться, когда это Анданте, Боже, какое Анданте, тихо, тихо, Вася, а если ты снова решил хлопать, то я сожму твои руки, да пусть хоть лопнет твоя спутница от злости, и вместе мы будем учиться и просвещаться, ты слышишь, Вася, а сейчас тихо, тихо, ещё тише...... -

- Скажите, а теперь это уже Гуно? - прошептала, прервав мои мысли и склонившись ко мне, экзальтированная мадама.

Я тупо посмотрела на неё.
Я тупо посмотрела на неё - и начала аплодировать.
Как раз посреди этого самого Анданте.
Я ляпала в ладоши под скрипок звучание, и под взмахи палки дирижёра, и хлопки мои одинокие звучали яростно и самозабвенно в прекрасной акустике этого зала...

... потом, когда я рассказала об этой истории своему знакомому психиатру - он объяснил мне.
Отсмеявшись и утирая слёзы, он объяснил, что так бывает с человеком - а именно тогда, когда в душе у человека накапливается раздражительность и удовольствие, недоумение и яростная решимость, смех и стыд разом...
Он объяснял мне это, снова срываясь на стоны и слёзы - а я краснела, сидя на стуле - но при этом я понимала, что не стонать нельзя, представив затихший наконец зал, удовлетворённого дирижёра вкупе со студентами, музыкантами и билетёршами, и нежное это Анданте второй части 40-й Моцарта - и взрыв моих
лично моих
тупых и яростных
аплодисментов.

Я смотрела на мадаму и аплодировала.
Я аплодировала им всем - дурище этой экзальтированной, композитору Гуно, швейцарскому дирижёру, бриллиантам и шелкам, а заодно и Моцарту, и Васе, конечно, Васе с заднего ряда - а зал заворожённо смотрел на меня, пока начальник металлургического цеха не взял мои ладошки в огромные свои руки и сказал шёпотом:
- Ничего, ничего... всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо.

... а самое смешное, что со мной случилось в этом зале, я расскажу потом.
Сейчас не могу.
Сейчас мне ещё стыдно...