(no subject)
Aug. 17th, 2011 12:05 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
diana_lediТам - плод работы больного мозга.
То, что со мной случилось как раз перед моим любезнейшим инсультом, в те дни, когда мне было плохо, так плохо, очень плохо - но я по недомыслию ещё не понимала, чем это пахнет.
Там, под катом - стрррррррррашная сказка. Хотя, признаться честно, местами очень скучная и вообще она больше работа для психиатров. И много букв, так много...
Текст, который был написан непосредственно перед десятью днями, которые меня потрясли, ох уж как потрясли. Ну их, эти дни.
А текст больного мозга - пусть будет. Мне в назидание...
ну, я вас предупредила...
Однажды мне приснился сон, и я его запомнила на всю жизнь.
В шесть моих лет сон мне приснился - я запомнила. Почему?
Сколько прекрасных снов я видела в своей жизни, и они забывались, забывались - а этот был таким, не так чтобы прекрасным, скорее даже деловитым (но не без романтизма), со множеством подробностей и мелких деталей. Я все их помню, со своих шести не таких уж безмятежных - о безмятежности хотели пальцы выстучать по клавиатуре, зачем вы, пальцы, сбиваетесь на штампы, вам что, привычнее так стучать? - лет...
... мы жили в нашем детском саду. Том самом саду, в котором я подменяла воспитательниц, читая детям вслух и с выражением, а когда в сумерки выключали свет - видит Бог и подстанция, в нашем посёлке отключали его часто, особенно зимой и осенью, когда бури и короткий день - и из памяти...
Я хорошо и быстро читала, я знала много стихов. Я была находкой для ленивых воспитателей.
Мы жили в детском саду в моём сне - мама и папа, брат мой и я, бабушка и дядя, ещё две тётки со своими мужьями, ещё одна тётка без мужа, но с двумя сыновьями, моими двоюродными братьями, детский сад не посещавшими, нам, посещавшим, завидующими и потому крайне злобно о детском саде отзывающимися. А мы и соглашались, и злобствовали вместе. Потому что мы с братом наш детский сад ненавидели.
Так вместе и злобствовали. Братья - из зависти да по незнанию. Я с братом - от неизбежности и исходя из знания.
Многие знания - многие печали.
Но печаль и в незнанье...
... а в том сне мы в саду были все вместе. И жили в нём всем табором семейным, клановым. А и не было нам тесно, потому что сад наш был огромным.
Сейчас я понимаю, каким он был маленьким, наш сельский детский садик - два зала для групп младшей и старшей. В каждом зале кровати стояли вдоль окон, а столики со стульями, перевёрнутыми вверх ножками - вдоль стены, окнам противоположной. На время трапезы дети сами ставили столы и стулья на середину комнаты, а поев - убирали их. Посередине зала ковёр, на него вываливались игрушки, стало быть зал объявлялся комнатой игровой. И тут же проводились занятия по рисованию и лепке, и палочки писать в тетрадках – и тут снова столы и стулья выдвигались на ковёр.
Из зала дверь в туалет, где пирамидами горшки. Их полагалось детям самим и мыть. Потом. Когда все дружно заканчивали процесс горшечный.
И дверь в холл входной, маленький, в котором вдоль стен узкие шкафчики для наших шубок и валеночек, и шапочек меховых.
Или вязаных.
Да если бы наш вышеперечисленный клан вошёл в один тот зал - то клану и повернуться было бы негде, и причёску поправить тётке-моднице было бы невозможно.
Но в мои шесть лет стены обладали странной способностью раздвигаться и пространство - становиться широким и высоким.
Итак, во сне два зала были огромными, какими они и были в моём детстве.
И жил там клан наш долго.
Наверное, всю жизнь.
А выходить из зала никому было нельзя. Всю жизнь.
А за окнами был мир, но в нём никого не было. Вообще никого. Даже птиц.
И так было бесконечно долго...
...Теперь вы поняли, почему я так запомнила тот сон?
Вам стало страшно?
Чепуха!
Мне, шестилетней, страшно не было, и никому из клана не было страшно. Похоже, потому, что другой жизни никто и не знал, а как может быть страшной жизнь привычная?..
И только бабушка всё ходила по залу и подходила к окнам, почему-то вставая на цыпочки, чтобы посмотреть в них (в те окна, подоконники которых в реальной жизни были низкими даже в мои шесть лет) - и выглядывала в окна, как будто пытаясь что-то там увидеть, а потом поворачивалась к нам и горько так на нас смотрела. И взгляд этот бабушкин из сна моего запомнила я на всю жизнь.
Что видела в окнах моя бабушка?
Что помнила или пыталась вспомнить?
О чём печалилась, так обречённо глядя на нас, маленьких?
А за окнами - я это помню точно - всегда была зима.
Вам стало страшно?
Чепуха!
Нам - не было. Мы не знали во сне другой жизни.
Страх приходил ночью и совершенно по другому поводу.
Что? Ночью, во сне? Ну да, и даже, я бы сказала - каждой ночью. Я же говорю - мы жили там всю жизнь, во сне...
И если днями нам с братьями можно было бегать по двум залам, и даже забегать в туалет, где пирамиды горшков, и в маленький входной холл, где узкие пустые шкафчики - то ночью все двери тщательно закрывались, горшки нужного количества вносились в залы, мне и братьям строго-настрого запрещалось подходить к двери туалета - и граница очерчивалась.
Граница была - бахрома ковра в полушаге от двери к туалету. И я даже помню цвет того вытертого ковра, и ту бахрому потрёпанную.
Мы все сбивались ночами в лёжку покотом, и крайние дежурные (это были чаще всего наши дяди) - они не спали, тревожно глядя в сторону туалета и границы строгой - бахромы ковра.
Страх появлялся не всегда. Я помню, помню - было много спокойных ночей.
Не всегда, но иногда... но всё же очень часто, из туалета появлялся Страх - ну да, такой Страх-Живущий-В-Туалете - но тут ведь нужно понять... что туалет, он тоже стенами раздвигался, предназначение менял. Менял он даже ощущения за своей мрачной дверью, и смены эти происходили утром и вечером. И уже не был вечером он туалетом, а ходом в другое пространство, что ли?
Я вас томить не буду, я скажу - за дверью ночной был дракон. И выходил к нам, дверь туалетную распахнув, хоть на сто замков запертую - дверь.
Ну да, дракон, и до сих пор я удивляюсь - ну почему дракон?
Понимаете, в моём детстве не было драконов. Не водились они в фильмах-сказках, что в сельском клубе и по телевизору, не жили они в книгах, которые читала я старшей и младшей группам, подменяя воспитательниц.
Пан Коцький жил в тех сказках, и лисичка-сестричка, Иван-царевич был там и Марья-краса-длинная-коса, там даже приземлялся иногда Змей Горыныч и человеческим голосом иногда молвил что-то идиотское, типа:
- А и с чем пожаловал, добрый молодец Иван-царевич?
и так - АХ-ХА-ХА...
но не было драконов одноглавых, чешуйчатых, с гребнем на шее, с головой, одним рогом увенчанной - а во сне моём был.
Китайский был такой дракон - я так понимаю теперь. Откуда? Где я его взяла?
... он выходил из туалета, как дверь ни запирай, и начинал ходить по грани непереходимой, и молчал, молчал... Иногда крылья с треском расправлял - и снова смотрел на нас кровавым глазом.
Он к нам не мог добраться, и ночь, как ни длинна была, всё же оканчивалась - дракон уходил назад, оглядываясь на прощанье. Откуда ж страх? Не мог ведь к нам дракон добраться?
Страх был - от безысходности и невозможности что-нибудь понять или же сделать.
И в таком случае приходила тоска по открытым окнам, дверям, по миру, в который можно было бы убежать от дракона непонятного – но не было за окнами мира в моём сне.
Иногда дракон появлялся из-под бахромы ковра. И тогда не просто страх, а ужас захлёстывал нас.
Он, дракон, выползал из-под ковра плоской такой картонной фигурой, плашмя поднимался - я здесь не подобрала другого слова, я знаю, знаю, что только упасть можно плашмя, ровно так, не сгибаясь, а для поднятия слова не придумали. Но это было именно так - он поднимался плоским и обретал объём в поднятии своём.
Расправлял с треском крылья.
Смотрел на нас.
И смотрел на окна...
И было это ужасом, поскольку понимали мы все в моём сне, и даже понимала я в свои шесть лет, что дракон Страх страшен не тем, что живёт по соседству с нами, а тем, что живёт он на самом деле вовсе рядом. Под нами, под ковром - и вдруг однажды не поможет нам граница, бахрома ковра, и Страх дракон окажется вдруг среди нас?
И куда нам тогда бежать?
Но самым страшным был, как ни странно, уход дракона.
Он уходил горестно, и даже плечи его, казалось, были придавлены и ссутулены – как будто он печалился, что не смог снова нам что-то сказать или же объяснить, и даже жалость начинала подниматься к нашим сердцам – ну, не могли же мы не понимать этого одиночества драконьего, мы, такие одинокие в мире, которого не было!
Но потом дракон вдруг останавливался и поворачивал чешуйчатую, рогом украшенную, голову – и сердца наши снова сжимались от ужаса. Потому мы знали, что сейчас увидим его взгляд. Он поворачивал голову свою совсем медленно, или же быстро – но взгляд бы одинаковым, и во взгляде этом были:
- насмешка
- сила
- обещание упорства
- неизбежность следующего появления, когда наступит ночь и уверенность в ночи наступлении
- и печаль…
Иногда дракон совсем уже скрывался за дверью, но потом вдруг поворот головы – и этот взгляд, от которого я даже кричала ночью, тогда, в той бесконечной жизни в мире, которого и не было вообще.
... а потом во сне моём, исполненном обыденности днями, а ночами ужаса - появилось нечто новое.
Однажды утром, когда дракон ушёл, а мы, измученные страхом, уснули, а потом проснулись – увидели мы, проснувшись, что прямо возле ковровой бахромы, стоит мальчик. А дверь за ним открыта - и поняли мы, что вышел он из этой двери.
Попробуйте понять, ЧЕМ было для нас появление этого мальчика. Вам не понять, потому что вы не были в моём сне, где только садик в два зала, семья моя, дракон - и ничего в мире вокруг.
Мальчик посмотрел на нас удивлённо, переступил через бахрому и подошёл к нам.
Он был чуть старше меня, и очень красивый. Как может быть красивым единственный мальчик для меня, единственной в мире девочки. Потому что братья не в счёт.
И я сразу влюбилась.
И он, конечно, потом в меня влюбился, поскольку больше ему влюбляться было не в кого.
А сейчас мы стали его расспрашивать, мы просто на него набросились с вопросами - кто он, откуда?
А он молчал. Похоже, он и сам не знал.
У него был плащ, тесёмками завязанный на груди. И он был принц. Он был реальный принц, о чём нам и сообщил.
я прошу прощения, конечно - но мне ведь было всего шесть лет. Кем ещё мог быть единственный мальчик для единственной девочки, если не принцем?
И он стал жить с нами.
Мои братья его уважали, и даже не дразнили нас, когда мы уединялись с мальчиком для всяческих эротических занятий. Например, я помню, мы что-то лепили из пластилина. И из бумаги складывали самолётики. Я не умела. Я до сих пор не умею самолётики, у меня лучше получаются кораблики - а он самолётики делал прекрасные. И они парили долго под высокими потолками наших двух огромных залов. А мои кораблики рядами просто стояли на столах. И братья мои мальчика за самолёты эти страшно уважали.
А я его любила.
Взрослые неплохо относились к мальчику, они его жалели, даже дяди. Казалось бы, за что?
Наверное, за молчание. Он много и спокойно молчал. Знать, знал, о чём молчал – все думали.
Но он не знал. Он ничего не знал о себе, и это был наш с ним секрет. Остальные ждали, что он о себе расскажет когда-нибудь, а я не ждала. Потому что знала - нечего ему рассказывать.
А мальчик любил меня, я полагаю, не только за то, что я единственная девочка, но ещё и за то, что я от него ничего не ждала.
Он всё ходил за бабушкой. Очень нужна была ему наша бабушка, но она единственная его не жалела, не любила и опасалась. Конечно, она давала ему столько пирожков, сколько и нам, иногда даже разговаривала она с ним - но не любила. И меня это угнетало.
А ему было всё равно. Только где бы ни была бабушка - мальчик поворачивал голову и глядел на неё. Так, обеспокоенно встрепенётся, если бабушка куда-то вдруг подевалась, головой тревожно вертит, потом увидит бабушку, взглянет на неё коротко и внимательно - и успокоится.
А ночью он исчезал. И утром снова появлялся.
Вот так. И вы, конечно, всё уже поняли. А мы долго не понимали, и не потому что были тупыми, а потому, наверное, что того требовала фабула сна.
А потом мальчик вдруг начал меня учить щёлкать пальцами. Ну так, по испански, когда – Оле! – и щёлк!
Он терпеливо меня учил, а у меня не получалось, потому что вы же должны знать – щёлкать пальцами об ладонь не так уж просто. А нужно было щёлкать хорошо, не халтурить, чтобы звук громкий, резкий и чёткий…
… однажды ночью, когда мы спали, сбившись в лёжку покотом, а дяди вахту несли у края ковра – открылась как обычно, дверь туалета, и вышел из неё дракон. И мы не могли спать, дрожали, глядя, как ходит он по краю бахромы ковра, и смотрит на нас, смотрит, и крылья раскрывает с треском. И бабушка тут уже просто не выдержала.
Она побежала к краю ковра, прямо к границе бахромы, и начала кричать что-то дракону, и маленькими кулачками трясла, и плакала. А я бросилась за бабушкой вослед, не так чтобы спасать её, но придержать, чтобы она не выскочила в запале гнева за бахрому ковра.
Бабушка плакала, стоя перед драконом, а он таращился на неё кровавыми своими глазами, быстренько сложив крылья. Он её испугался, вы представляете? Он даже попятился и присел на задние лапы, но глядел на бабушку и шею к ней вытягивал.
И тогда я почему-то сложила пальцы и щёлкнула ими об ладонь.
Всю жизнь я думаю, почему я это сделала? По фабуле сна я ведь ни о чём не подозревала. Просто взгляд, очевидно, мне что-то напомнил. Взгляд одинокого ночного дракона, так похожий на взгляд дневного мальчика, которого я любила.
В свои шесть – не таких уж безмятежных – лет.
В мире, которого не было…
Мальчик в плаще, связанном ремешками на груди, стоял передо мной и бабушкой. И смотрел он на нас не счастливо и радостно, как могло было бы быть по одному возможному повороту фабулы сна – спасибо, мол, что вы меня расколдовали, теперь, мол, мы будем вместе жить да поживать…
И не по второму возможному повороту – ага, вона как! Теперь-то я до вас доберусь и съем, и как хорошо это я придумал – внедриться в ваш лагерь пятой такой колонной и научить эту дурочку щёлкать пальцами!
Да ничего подобного!
Под изумлёнными взглядами моей родни и бабушки моей отважной, мальчик спокойно переступил бахрому ковра, подошёл ко мне и – ни улыбки на лице, ни, наоборот, торжества плотоядного – кивнул спокойно. Вот умница, мол. Как хорошо, что ты наконец научилась щёлкать пальцами. А потом и самолётики научишься делать. И кивнул поощряющее. И я снова пальцами щёлкнула.
И мальчик снова стал драконом, согнул лапы и сел у моих ног. И головой кивнул – садись, мол, полетаем. И посмотрел на бабушку – можно ли?
И я проснулась.
Я проснулась такой счастливой, и сразу рассказала сон свой брату. Брат мой сном заинтересовался, как же, ведь там и он был, в мире, которого нет – значит, причастен. Выспрашивал подробности брат, и может, потому ещё запомнила я сон свой на всю жизнь.
И знаете, с тех пор всегда, когда была я счастлива, я вспоминала этот сон.
Как квинтэссенцию счастья.
Как облегчение – нет ужаса и страха нет, и больше никогда не будет.
Как самолётик из бумаги, парящий под высокими потолками зала для старшей группы.
Как чешуя драконья гладкая, как оказалось, на ощупь…
… однажды, через тридцать шесть лет, мне приснился сон.
Сон мне приснился в такой момент моей жизни, когда я была счастлива.
Знаете, я редко бываю несчастной. Счастливым быть просто, и потому я стараюсь делать так. Быть счастливой. Всегда, ну, или почти всегда.
Но я тогда была счастлива так абсолютно – как квинтэссенция счастья. Как самолётик парящий, как чешуйчатая гладкость под рукой.
Ну да, конечно, я была влюблена и вполне взаимно.
Но во сне моём приснился мне почему-то какой-то совсем незнакомый дядька. У него были усы и тельняшка, и был прост и спокоен, напоминая спокойствие дяди Васи-сантехника, когда приходит он к вам ремонтировать кран в ванной, и вид у него был, скажем прямо, на уровне того же дяди Васи, небрежно-аккуратный, но без намёка на доставание звёзд, или даже стремления к этому - то-есть, то ли бизнесмен средней руки, то ли прораб на стройке. И он сидел за рулём автомобиля и куда-то меня вёз. На самом деле вёз он меня из пункта А в пункт Б, я даже помню города, и город Б был городом, в котором жила моя любовь, и я, влюблённая, конечно, торопилась.
А дядька с усами не слишком торопился, вёл автомобиль свой ровно и спокойно и всю дорогу рассказывал мне обо мне. И я, страстью томимая и торопящаяся, всё думающая об одном – в конце концов отвлеклась и начала внимательно слушать дядьку с усами и удивляться немыслимо.
Он знал обо мне всё, вот что меня так страшно удивило. Он знал ни для чего, он знания мои все обо мне не собирался использовать против меня или же за меня – просто бесстрастно он рассказывал. И в этом была даже какая-то томительная эротика…
А когда я проснулась – то продолжала страшно удивляться, но по другому поводу – ну почему эротика?
Конечно, усы были роскошны, роскошные усы всегда вызывают у меня восхищение, и желание прикоснуться, подёргать там – но чтобы вожделенье страсти или угрюмый тусклый огнь желанья – о, нет!
(смиренно прошу прощения у всех усатых мужчин, читающих этот текст)
А тут ещё эта тельняшка…
Потом, спустя ещё немного лет, когда я продолжала страдать по той же причине, живущей в пункте Б –
(я, знаете, очень долго сохраняю влюблённость в мужчину, много лет, знаете, и даже, разлюбив какого-нибудь мужчину вдруг – я не перестаю его любить. Я скажу больше – я до сих пор люблю нежно и вполне страстно все субъекты, от Серёжки в том же детском саду, когда мне было шесть лет и Саши, с которым мы сидели за одной партой в первом классе, и Юры, любовь к которому истомила моё сердце от четвёртого класса до первого курса техникума – вплоть до последних увлечений моих пожилых, но всё же пламенных – лет. И не надо напоминать, что я другому отдана и буду век ему верна, да-да, конечно, бедняга, он и вовсе обречён на мою любовь, а она бывает и нелёгкой, как вы могли уж догадаться)
- мне снова приснился чувак в тельняшке и с усами. Усы были повисши грустно, хотя по-прежнему роскошны. Чувак сидел недалеко от меня, смотрел не так чтоб грустно, но снова архиспокойно, и констатировал:
- Ты забыла меня…
И, повернувшись, уходил.
Плечами дёргала в недоумении даже во сне я – как можно забыть того, кого не знаешь?
… вчера мне сон приснился.
Я строила дом. Я дом свой строила и для себя, и для своей семьи. И вся семья, конечно, была рядом – дети мои, невестка и внучка, и муж. И дом почти уже закончен был, ходили мы по новым его залам, всё проверяли, и даже мусор был убран строительный. Только шаги в соседних залах и комнатах всё слышались, там вызванный нами, ходил человек, стройкой дома руководивший, всё недоделки он проверял и устранял. У человека был с собой такой ящик для инструментов, не современный пластиковый, а старый такой, деревянный, и с ручкой такой – палка прибитая к ящику.
А мы вышли на балкон, чтобы им восхититься, и обозреть окрестности.
И было нам спокойно и радостно, и даже деловито, но не без романтизма, потому что звенело у меня что-то в душе, то ли томленье эротическое, то ли желание скорей поставить журнальный столик, то ли влюблённость прежняя и целая, всегда со мной – да что ей сделается, чтоб она была здорова!
А то ли страх какой-то. Или предчувствие страха…
- Хозяева, я всё проверил. Так я пошёл? – сказал нам человек, руководивший стройкой, или что-то другое сказал, но в этом тоне, и мы к нему обернулись.
Я почему-то вообще впервые его увидела. Потому что на протяжении всей стройки он был ко мне спиной, ну или боком – так, тень на заднем плане. Коренастый такой мужчина в пиджаке.
А теперь я его увидела. У него была тельняшка под пиджаком, и усы на лице. Роскошные усы такие. И он мне смутно был знаком, как будто его я прежде где-то видела.
Он взял свой старинный ящик для инструментов, повернулся, пошёл к двери, раскрыл её и шагнул в неё, и я замерла от страха подкатывающего…
Неееее…
Это был не страх, то был полузабытый, но ярко вспыхнувший теперь старинный ужас, который точно мне подсказывал, что вот сейчас тот дядька обернётся, и я увижу такое, чего увидеть я боялась. Может, всю жизнь боялась…
Пусть уйдёт, пусть не оборачивается – я так хотела страшно – но он начал медленно поворачивать свою голову, и я даже запомнила шею, красную от свежего загара, и разворот плеч, и куда-то делся пиджак, показывая нам мощь спины, обтянутой дурацким этим тельником.
А когда он наконец, обернувшись посмотрел на меня, я вспомнила – мы едем на автомобиле, и он рассказывает мне обо мне…
… сидит напротив: - Ты забыла меня… - и уходит…
Он смотрел на меня, во взгляде его:
- насмешка
- сила
- обещание упорства
- неизбежность следующего появления, когда наступит ночь и уверенность в ночи наступлении
- и печаль…
Потом он стал падать плашмя, теряя объём и превращаясь в плоскую такую фигуру, и меня захлёстывал ужас. Никого уже не было на балконе, кроме меня и этой падающей фигуры, и вдруг пол под ногами начал приближаться. Он приближался рывками, и я, хоть была в ужасе, к полу меня приковавшем, всё же смогла сообразить, что это я становлюсь меньше.
Рывками я уменьшалась, а стены вокруг меня рывками тоже становились выше, и перила балкона дальше, потом пол стал вовсе недалеко, двинулся лентой транспортёрной, и меня понесло по этой ленте, стены мелькали, и окна проносились мимо…
… и быстро я оказалась в детском саду. Том самом саду, в котором я подменяла воспитательниц, читая детям вслух и с выражением, а когда в сумерки выключали свет - видит Бог и подстанция, в нашем посёлке отключали его часто, особенно зимой и осенью, когда бури и короткий день - и из памяти...
… том самом, где сейчас жил клан семейный наш – братья мои и папа с мамой, и бабушка, и тёти с дядями. И многие из них давно ведь умерли, но сейчас были рядом. Стояли рядом с бахромой ковра, от которой поднимался нам навстречу дракон знакомый и ужасный – плашмя он поднимался, фигурой картонной, в поднятии обретая объём – и ужас снова жил в наших сердцах, и бессильно были сжаты скрюченные подагрой пальцы моей бабушки.
Тогда я, маленькая, шестилетняя, шагнула вдруг навстречу дракону.
Мне было легко это сделать, потому что уже однажды я навстречу ему шагнула в жизни.
А ещё легко, потому что ужас мой разбавляло ощущение прикольности. А если вы не поняли, откуда это ощущение – то сами попробуйте вдруг стремительно стать маленькой и шестилетней, и чтобы сразу всё большое – зал, стены и потолки, окна, за которыми не было ничего, даже птиц, а те, на кого ты смотрел давно когда-то сверху вниз, стоя над гробом – сейчас снова большие и смотрят на тебя сверху, и оттолкнуть от края стремятся, защищая…
Попробуйте – вам понравится.
Мне понравилось, и я улыбалась.
Я взрослых отодвинула, и шагнула через бахрому ковра. И щёлкнула пальцами.
Я очень здорово щёлкаю пальцами. Звук моих пальцев об ладонь громкий, резкий и чёткий. Мне все всегда завидовали, ещё с детского сада.
Я пальцами – щёлк! Оле! – и дракон подошёл ко мне. Сел на лапы, и спину подставил. Садись, мол, полетаем. И посмотрел на бабушку – можно ли?
Бабушка моя улыбалась. И кулачки её разжались. Она посмотрела на окно, за которым ничего не было, и всегда зима – и окно это под её взглядом раскрылось, впервые, между прочим, за нашу бесконечную жизнь в том мире, которого не было.
Дракон повернул ко мне голову, а морда его была спокойной, потому что драконьи морды, оказывается, эмоции не выражают, но я была уверена, что он тоже улыбается.
Мне стало так хорошо - как квинтэссенция счастья.
Как облегчение – нет ужаса и страха нет, и больше никогда не будет.
Как самолётик из бумаги, парящий под высокими потолками зала для старшей группы.
Как чешуя драконья гладкая, как оказалось, на ощупь…
Я знала, что сейчас мы улетим. И это был мой дракон – теперь я знала это точно.
А потом я проснулась.
Через два дня со мной случился инсульт. Но на протяжении тех двух дней я сон этот записывала. Вы строго не судите. Этот сон и текст – это, конечно, плод больного мозга. Мне тогда уже ведь было крайне плохо.
Но всё, что я рассказала – правда, только правда и ничего кроме правды.
Я не жалею, что снова не улетела с драконом. Я ещё полетаю с ним. Просто пока что не могу.
Мне ещё нужно многое сделать. Построить дом как минимум.
Увидеть некоторых людей.
Что-то прочесть в их взглядах - или придумать то, что можно прочесть.
Научить свою внучку щёлкать пальцами.
… и научиться складывать самолётики из бумаги.
То, что со мной случилось как раз перед моим любезнейшим инсультом, в те дни, когда мне было плохо, так плохо, очень плохо - но я по недомыслию ещё не понимала, чем это пахнет.
Там, под катом - стрррррррррашная сказка. Хотя, признаться честно, местами очень скучная и вообще она больше работа для психиатров. И много букв, так много...
Текст, который был написан непосредственно перед десятью днями, которые меня потрясли, ох уж как потрясли. Ну их, эти дни.
А текст больного мозга - пусть будет. Мне в назидание...
ну, я вас предупредила...
Однажды мне приснился сон, и я его запомнила на всю жизнь.
В шесть моих лет сон мне приснился - я запомнила. Почему?
Сколько прекрасных снов я видела в своей жизни, и они забывались, забывались - а этот был таким, не так чтобы прекрасным, скорее даже деловитым (но не без романтизма), со множеством подробностей и мелких деталей. Я все их помню, со своих шести не таких уж безмятежных - о безмятежности хотели пальцы выстучать по клавиатуре, зачем вы, пальцы, сбиваетесь на штампы, вам что, привычнее так стучать? - лет...
... мы жили в нашем детском саду. Том самом саду, в котором я подменяла воспитательниц, читая детям вслух и с выражением, а когда в сумерки выключали свет - видит Бог и подстанция, в нашем посёлке отключали его часто, особенно зимой и осенью, когда бури и короткий день - и из памяти...
Я хорошо и быстро читала, я знала много стихов. Я была находкой для ленивых воспитателей.
Мы жили в детском саду в моём сне - мама и папа, брат мой и я, бабушка и дядя, ещё две тётки со своими мужьями, ещё одна тётка без мужа, но с двумя сыновьями, моими двоюродными братьями, детский сад не посещавшими, нам, посещавшим, завидующими и потому крайне злобно о детском саде отзывающимися. А мы и соглашались, и злобствовали вместе. Потому что мы с братом наш детский сад ненавидели.
Так вместе и злобствовали. Братья - из зависти да по незнанию. Я с братом - от неизбежности и исходя из знания.
Многие знания - многие печали.
Но печаль и в незнанье...
... а в том сне мы в саду были все вместе. И жили в нём всем табором семейным, клановым. А и не было нам тесно, потому что сад наш был огромным.
Сейчас я понимаю, каким он был маленьким, наш сельский детский садик - два зала для групп младшей и старшей. В каждом зале кровати стояли вдоль окон, а столики со стульями, перевёрнутыми вверх ножками - вдоль стены, окнам противоположной. На время трапезы дети сами ставили столы и стулья на середину комнаты, а поев - убирали их. Посередине зала ковёр, на него вываливались игрушки, стало быть зал объявлялся комнатой игровой. И тут же проводились занятия по рисованию и лепке, и палочки писать в тетрадках – и тут снова столы и стулья выдвигались на ковёр.
Из зала дверь в туалет, где пирамидами горшки. Их полагалось детям самим и мыть. Потом. Когда все дружно заканчивали процесс горшечный.
И дверь в холл входной, маленький, в котором вдоль стен узкие шкафчики для наших шубок и валеночек, и шапочек меховых.
Или вязаных.
Да если бы наш вышеперечисленный клан вошёл в один тот зал - то клану и повернуться было бы негде, и причёску поправить тётке-моднице было бы невозможно.
Но в мои шесть лет стены обладали странной способностью раздвигаться и пространство - становиться широким и высоким.
Итак, во сне два зала были огромными, какими они и были в моём детстве.
И жил там клан наш долго.
Наверное, всю жизнь.
А выходить из зала никому было нельзя. Всю жизнь.
А за окнами был мир, но в нём никого не было. Вообще никого. Даже птиц.
И так было бесконечно долго...
...Теперь вы поняли, почему я так запомнила тот сон?
Вам стало страшно?
Чепуха!
Мне, шестилетней, страшно не было, и никому из клана не было страшно. Похоже, потому, что другой жизни никто и не знал, а как может быть страшной жизнь привычная?..
И только бабушка всё ходила по залу и подходила к окнам, почему-то вставая на цыпочки, чтобы посмотреть в них (в те окна, подоконники которых в реальной жизни были низкими даже в мои шесть лет) - и выглядывала в окна, как будто пытаясь что-то там увидеть, а потом поворачивалась к нам и горько так на нас смотрела. И взгляд этот бабушкин из сна моего запомнила я на всю жизнь.
Что видела в окнах моя бабушка?
Что помнила или пыталась вспомнить?
О чём печалилась, так обречённо глядя на нас, маленьких?
А за окнами - я это помню точно - всегда была зима.
Вам стало страшно?
Чепуха!
Нам - не было. Мы не знали во сне другой жизни.
Страх приходил ночью и совершенно по другому поводу.
Что? Ночью, во сне? Ну да, и даже, я бы сказала - каждой ночью. Я же говорю - мы жили там всю жизнь, во сне...
И если днями нам с братьями можно было бегать по двум залам, и даже забегать в туалет, где пирамиды горшков, и в маленький входной холл, где узкие пустые шкафчики - то ночью все двери тщательно закрывались, горшки нужного количества вносились в залы, мне и братьям строго-настрого запрещалось подходить к двери туалета - и граница очерчивалась.
Граница была - бахрома ковра в полушаге от двери к туалету. И я даже помню цвет того вытертого ковра, и ту бахрому потрёпанную.
Мы все сбивались ночами в лёжку покотом, и крайние дежурные (это были чаще всего наши дяди) - они не спали, тревожно глядя в сторону туалета и границы строгой - бахромы ковра.
Страх появлялся не всегда. Я помню, помню - было много спокойных ночей.
Не всегда, но иногда... но всё же очень часто, из туалета появлялся Страх - ну да, такой Страх-Живущий-В-Туалете - но тут ведь нужно понять... что туалет, он тоже стенами раздвигался, предназначение менял. Менял он даже ощущения за своей мрачной дверью, и смены эти происходили утром и вечером. И уже не был вечером он туалетом, а ходом в другое пространство, что ли?
Я вас томить не буду, я скажу - за дверью ночной был дракон. И выходил к нам, дверь туалетную распахнув, хоть на сто замков запертую - дверь.
Ну да, дракон, и до сих пор я удивляюсь - ну почему дракон?
Понимаете, в моём детстве не было драконов. Не водились они в фильмах-сказках, что в сельском клубе и по телевизору, не жили они в книгах, которые читала я старшей и младшей группам, подменяя воспитательниц.
Пан Коцький жил в тех сказках, и лисичка-сестричка, Иван-царевич был там и Марья-краса-длинная-коса, там даже приземлялся иногда Змей Горыныч и человеческим голосом иногда молвил что-то идиотское, типа:
- А и с чем пожаловал, добрый молодец Иван-царевич?
и так - АХ-ХА-ХА...
но не было драконов одноглавых, чешуйчатых, с гребнем на шее, с головой, одним рогом увенчанной - а во сне моём был.
Китайский был такой дракон - я так понимаю теперь. Откуда? Где я его взяла?
... он выходил из туалета, как дверь ни запирай, и начинал ходить по грани непереходимой, и молчал, молчал... Иногда крылья с треском расправлял - и снова смотрел на нас кровавым глазом.
Он к нам не мог добраться, и ночь, как ни длинна была, всё же оканчивалась - дракон уходил назад, оглядываясь на прощанье. Откуда ж страх? Не мог ведь к нам дракон добраться?
Страх был - от безысходности и невозможности что-нибудь понять или же сделать.
И в таком случае приходила тоска по открытым окнам, дверям, по миру, в который можно было бы убежать от дракона непонятного – но не было за окнами мира в моём сне.
Иногда дракон появлялся из-под бахромы ковра. И тогда не просто страх, а ужас захлёстывал нас.
Он, дракон, выползал из-под ковра плоской такой картонной фигурой, плашмя поднимался - я здесь не подобрала другого слова, я знаю, знаю, что только упасть можно плашмя, ровно так, не сгибаясь, а для поднятия слова не придумали. Но это было именно так - он поднимался плоским и обретал объём в поднятии своём.
Расправлял с треском крылья.
Смотрел на нас.
И смотрел на окна...
И было это ужасом, поскольку понимали мы все в моём сне, и даже понимала я в свои шесть лет, что дракон Страх страшен не тем, что живёт по соседству с нами, а тем, что живёт он на самом деле вовсе рядом. Под нами, под ковром - и вдруг однажды не поможет нам граница, бахрома ковра, и Страх дракон окажется вдруг среди нас?
И куда нам тогда бежать?
Но самым страшным был, как ни странно, уход дракона.
Он уходил горестно, и даже плечи его, казалось, были придавлены и ссутулены – как будто он печалился, что не смог снова нам что-то сказать или же объяснить, и даже жалость начинала подниматься к нашим сердцам – ну, не могли же мы не понимать этого одиночества драконьего, мы, такие одинокие в мире, которого не было!
Но потом дракон вдруг останавливался и поворачивал чешуйчатую, рогом украшенную, голову – и сердца наши снова сжимались от ужаса. Потому мы знали, что сейчас увидим его взгляд. Он поворачивал голову свою совсем медленно, или же быстро – но взгляд бы одинаковым, и во взгляде этом были:
- насмешка
- сила
- обещание упорства
- неизбежность следующего появления, когда наступит ночь и уверенность в ночи наступлении
- и печаль…
Иногда дракон совсем уже скрывался за дверью, но потом вдруг поворот головы – и этот взгляд, от которого я даже кричала ночью, тогда, в той бесконечной жизни в мире, которого и не было вообще.
... а потом во сне моём, исполненном обыденности днями, а ночами ужаса - появилось нечто новое.
Однажды утром, когда дракон ушёл, а мы, измученные страхом, уснули, а потом проснулись – увидели мы, проснувшись, что прямо возле ковровой бахромы, стоит мальчик. А дверь за ним открыта - и поняли мы, что вышел он из этой двери.
Попробуйте понять, ЧЕМ было для нас появление этого мальчика. Вам не понять, потому что вы не были в моём сне, где только садик в два зала, семья моя, дракон - и ничего в мире вокруг.
Мальчик посмотрел на нас удивлённо, переступил через бахрому и подошёл к нам.
Он был чуть старше меня, и очень красивый. Как может быть красивым единственный мальчик для меня, единственной в мире девочки. Потому что братья не в счёт.
И я сразу влюбилась.
И он, конечно, потом в меня влюбился, поскольку больше ему влюбляться было не в кого.
А сейчас мы стали его расспрашивать, мы просто на него набросились с вопросами - кто он, откуда?
А он молчал. Похоже, он и сам не знал.
У него был плащ, тесёмками завязанный на груди. И он был принц. Он был реальный принц, о чём нам и сообщил.
я прошу прощения, конечно - но мне ведь было всего шесть лет. Кем ещё мог быть единственный мальчик для единственной девочки, если не принцем?
И он стал жить с нами.
Мои братья его уважали, и даже не дразнили нас, когда мы уединялись с мальчиком для всяческих эротических занятий. Например, я помню, мы что-то лепили из пластилина. И из бумаги складывали самолётики. Я не умела. Я до сих пор не умею самолётики, у меня лучше получаются кораблики - а он самолётики делал прекрасные. И они парили долго под высокими потолками наших двух огромных залов. А мои кораблики рядами просто стояли на столах. И братья мои мальчика за самолёты эти страшно уважали.
А я его любила.
Взрослые неплохо относились к мальчику, они его жалели, даже дяди. Казалось бы, за что?
Наверное, за молчание. Он много и спокойно молчал. Знать, знал, о чём молчал – все думали.
Но он не знал. Он ничего не знал о себе, и это был наш с ним секрет. Остальные ждали, что он о себе расскажет когда-нибудь, а я не ждала. Потому что знала - нечего ему рассказывать.
А мальчик любил меня, я полагаю, не только за то, что я единственная девочка, но ещё и за то, что я от него ничего не ждала.
Он всё ходил за бабушкой. Очень нужна была ему наша бабушка, но она единственная его не жалела, не любила и опасалась. Конечно, она давала ему столько пирожков, сколько и нам, иногда даже разговаривала она с ним - но не любила. И меня это угнетало.
А ему было всё равно. Только где бы ни была бабушка - мальчик поворачивал голову и глядел на неё. Так, обеспокоенно встрепенётся, если бабушка куда-то вдруг подевалась, головой тревожно вертит, потом увидит бабушку, взглянет на неё коротко и внимательно - и успокоится.
А ночью он исчезал. И утром снова появлялся.
Вот так. И вы, конечно, всё уже поняли. А мы долго не понимали, и не потому что были тупыми, а потому, наверное, что того требовала фабула сна.
А потом мальчик вдруг начал меня учить щёлкать пальцами. Ну так, по испански, когда – Оле! – и щёлк!
Он терпеливо меня учил, а у меня не получалось, потому что вы же должны знать – щёлкать пальцами об ладонь не так уж просто. А нужно было щёлкать хорошо, не халтурить, чтобы звук громкий, резкий и чёткий…
… однажды ночью, когда мы спали, сбившись в лёжку покотом, а дяди вахту несли у края ковра – открылась как обычно, дверь туалета, и вышел из неё дракон. И мы не могли спать, дрожали, глядя, как ходит он по краю бахромы ковра, и смотрит на нас, смотрит, и крылья раскрывает с треском. И бабушка тут уже просто не выдержала.
Она побежала к краю ковра, прямо к границе бахромы, и начала кричать что-то дракону, и маленькими кулачками трясла, и плакала. А я бросилась за бабушкой вослед, не так чтобы спасать её, но придержать, чтобы она не выскочила в запале гнева за бахрому ковра.
Бабушка плакала, стоя перед драконом, а он таращился на неё кровавыми своими глазами, быстренько сложив крылья. Он её испугался, вы представляете? Он даже попятился и присел на задние лапы, но глядел на бабушку и шею к ней вытягивал.
И тогда я почему-то сложила пальцы и щёлкнула ими об ладонь.
Всю жизнь я думаю, почему я это сделала? По фабуле сна я ведь ни о чём не подозревала. Просто взгляд, очевидно, мне что-то напомнил. Взгляд одинокого ночного дракона, так похожий на взгляд дневного мальчика, которого я любила.
В свои шесть – не таких уж безмятежных – лет.
В мире, которого не было…
Мальчик в плаще, связанном ремешками на груди, стоял передо мной и бабушкой. И смотрел он на нас не счастливо и радостно, как могло было бы быть по одному возможному повороту фабулы сна – спасибо, мол, что вы меня расколдовали, теперь, мол, мы будем вместе жить да поживать…
И не по второму возможному повороту – ага, вона как! Теперь-то я до вас доберусь и съем, и как хорошо это я придумал – внедриться в ваш лагерь пятой такой колонной и научить эту дурочку щёлкать пальцами!
Да ничего подобного!
Под изумлёнными взглядами моей родни и бабушки моей отважной, мальчик спокойно переступил бахрому ковра, подошёл ко мне и – ни улыбки на лице, ни, наоборот, торжества плотоядного – кивнул спокойно. Вот умница, мол. Как хорошо, что ты наконец научилась щёлкать пальцами. А потом и самолётики научишься делать. И кивнул поощряющее. И я снова пальцами щёлкнула.
И мальчик снова стал драконом, согнул лапы и сел у моих ног. И головой кивнул – садись, мол, полетаем. И посмотрел на бабушку – можно ли?
И я проснулась.
Я проснулась такой счастливой, и сразу рассказала сон свой брату. Брат мой сном заинтересовался, как же, ведь там и он был, в мире, которого нет – значит, причастен. Выспрашивал подробности брат, и может, потому ещё запомнила я сон свой на всю жизнь.
И знаете, с тех пор всегда, когда была я счастлива, я вспоминала этот сон.
Как квинтэссенцию счастья.
Как облегчение – нет ужаса и страха нет, и больше никогда не будет.
Как самолётик из бумаги, парящий под высокими потолками зала для старшей группы.
Как чешуя драконья гладкая, как оказалось, на ощупь…
… однажды, через тридцать шесть лет, мне приснился сон.
Сон мне приснился в такой момент моей жизни, когда я была счастлива.
Знаете, я редко бываю несчастной. Счастливым быть просто, и потому я стараюсь делать так. Быть счастливой. Всегда, ну, или почти всегда.
Но я тогда была счастлива так абсолютно – как квинтэссенция счастья. Как самолётик парящий, как чешуйчатая гладкость под рукой.
Ну да, конечно, я была влюблена и вполне взаимно.
Но во сне моём приснился мне почему-то какой-то совсем незнакомый дядька. У него были усы и тельняшка, и был прост и спокоен, напоминая спокойствие дяди Васи-сантехника, когда приходит он к вам ремонтировать кран в ванной, и вид у него был, скажем прямо, на уровне того же дяди Васи, небрежно-аккуратный, но без намёка на доставание звёзд, или даже стремления к этому - то-есть, то ли бизнесмен средней руки, то ли прораб на стройке. И он сидел за рулём автомобиля и куда-то меня вёз. На самом деле вёз он меня из пункта А в пункт Б, я даже помню города, и город Б был городом, в котором жила моя любовь, и я, влюблённая, конечно, торопилась.
А дядька с усами не слишком торопился, вёл автомобиль свой ровно и спокойно и всю дорогу рассказывал мне обо мне. И я, страстью томимая и торопящаяся, всё думающая об одном – в конце концов отвлеклась и начала внимательно слушать дядьку с усами и удивляться немыслимо.
Он знал обо мне всё, вот что меня так страшно удивило. Он знал ни для чего, он знания мои все обо мне не собирался использовать против меня или же за меня – просто бесстрастно он рассказывал. И в этом была даже какая-то томительная эротика…
А когда я проснулась – то продолжала страшно удивляться, но по другому поводу – ну почему эротика?
Конечно, усы были роскошны, роскошные усы всегда вызывают у меня восхищение, и желание прикоснуться, подёргать там – но чтобы вожделенье страсти или угрюмый тусклый огнь желанья – о, нет!
(смиренно прошу прощения у всех усатых мужчин, читающих этот текст)
А тут ещё эта тельняшка…
Потом, спустя ещё немного лет, когда я продолжала страдать по той же причине, живущей в пункте Б –
(я, знаете, очень долго сохраняю влюблённость в мужчину, много лет, знаете, и даже, разлюбив какого-нибудь мужчину вдруг – я не перестаю его любить. Я скажу больше – я до сих пор люблю нежно и вполне страстно все субъекты, от Серёжки в том же детском саду, когда мне было шесть лет и Саши, с которым мы сидели за одной партой в первом классе, и Юры, любовь к которому истомила моё сердце от четвёртого класса до первого курса техникума – вплоть до последних увлечений моих пожилых, но всё же пламенных – лет. И не надо напоминать, что я другому отдана и буду век ему верна, да-да, конечно, бедняга, он и вовсе обречён на мою любовь, а она бывает и нелёгкой, как вы могли уж догадаться)
- мне снова приснился чувак в тельняшке и с усами. Усы были повисши грустно, хотя по-прежнему роскошны. Чувак сидел недалеко от меня, смотрел не так чтоб грустно, но снова архиспокойно, и констатировал:
- Ты забыла меня…
И, повернувшись, уходил.
Плечами дёргала в недоумении даже во сне я – как можно забыть того, кого не знаешь?
… вчера мне сон приснился.
Я строила дом. Я дом свой строила и для себя, и для своей семьи. И вся семья, конечно, была рядом – дети мои, невестка и внучка, и муж. И дом почти уже закончен был, ходили мы по новым его залам, всё проверяли, и даже мусор был убран строительный. Только шаги в соседних залах и комнатах всё слышались, там вызванный нами, ходил человек, стройкой дома руководивший, всё недоделки он проверял и устранял. У человека был с собой такой ящик для инструментов, не современный пластиковый, а старый такой, деревянный, и с ручкой такой – палка прибитая к ящику.
А мы вышли на балкон, чтобы им восхититься, и обозреть окрестности.
И было нам спокойно и радостно, и даже деловито, но не без романтизма, потому что звенело у меня что-то в душе, то ли томленье эротическое, то ли желание скорей поставить журнальный столик, то ли влюблённость прежняя и целая, всегда со мной – да что ей сделается, чтоб она была здорова!
А то ли страх какой-то. Или предчувствие страха…
- Хозяева, я всё проверил. Так я пошёл? – сказал нам человек, руководивший стройкой, или что-то другое сказал, но в этом тоне, и мы к нему обернулись.
Я почему-то вообще впервые его увидела. Потому что на протяжении всей стройки он был ко мне спиной, ну или боком – так, тень на заднем плане. Коренастый такой мужчина в пиджаке.
А теперь я его увидела. У него была тельняшка под пиджаком, и усы на лице. Роскошные усы такие. И он мне смутно был знаком, как будто его я прежде где-то видела.
Он взял свой старинный ящик для инструментов, повернулся, пошёл к двери, раскрыл её и шагнул в неё, и я замерла от страха подкатывающего…
Неееее…
Это был не страх, то был полузабытый, но ярко вспыхнувший теперь старинный ужас, который точно мне подсказывал, что вот сейчас тот дядька обернётся, и я увижу такое, чего увидеть я боялась. Может, всю жизнь боялась…
Пусть уйдёт, пусть не оборачивается – я так хотела страшно – но он начал медленно поворачивать свою голову, и я даже запомнила шею, красную от свежего загара, и разворот плеч, и куда-то делся пиджак, показывая нам мощь спины, обтянутой дурацким этим тельником.
А когда он наконец, обернувшись посмотрел на меня, я вспомнила – мы едем на автомобиле, и он рассказывает мне обо мне…
… сидит напротив: - Ты забыла меня… - и уходит…
Он смотрел на меня, во взгляде его:
- насмешка
- сила
- обещание упорства
- неизбежность следующего появления, когда наступит ночь и уверенность в ночи наступлении
- и печаль…
Потом он стал падать плашмя, теряя объём и превращаясь в плоскую такую фигуру, и меня захлёстывал ужас. Никого уже не было на балконе, кроме меня и этой падающей фигуры, и вдруг пол под ногами начал приближаться. Он приближался рывками, и я, хоть была в ужасе, к полу меня приковавшем, всё же смогла сообразить, что это я становлюсь меньше.
Рывками я уменьшалась, а стены вокруг меня рывками тоже становились выше, и перила балкона дальше, потом пол стал вовсе недалеко, двинулся лентой транспортёрной, и меня понесло по этой ленте, стены мелькали, и окна проносились мимо…
… и быстро я оказалась в детском саду. Том самом саду, в котором я подменяла воспитательниц, читая детям вслух и с выражением, а когда в сумерки выключали свет - видит Бог и подстанция, в нашем посёлке отключали его часто, особенно зимой и осенью, когда бури и короткий день - и из памяти...
… том самом, где сейчас жил клан семейный наш – братья мои и папа с мамой, и бабушка, и тёти с дядями. И многие из них давно ведь умерли, но сейчас были рядом. Стояли рядом с бахромой ковра, от которой поднимался нам навстречу дракон знакомый и ужасный – плашмя он поднимался, фигурой картонной, в поднятии обретая объём – и ужас снова жил в наших сердцах, и бессильно были сжаты скрюченные подагрой пальцы моей бабушки.
Тогда я, маленькая, шестилетняя, шагнула вдруг навстречу дракону.
Мне было легко это сделать, потому что уже однажды я навстречу ему шагнула в жизни.
А ещё легко, потому что ужас мой разбавляло ощущение прикольности. А если вы не поняли, откуда это ощущение – то сами попробуйте вдруг стремительно стать маленькой и шестилетней, и чтобы сразу всё большое – зал, стены и потолки, окна, за которыми не было ничего, даже птиц, а те, на кого ты смотрел давно когда-то сверху вниз, стоя над гробом – сейчас снова большие и смотрят на тебя сверху, и оттолкнуть от края стремятся, защищая…
Попробуйте – вам понравится.
Мне понравилось, и я улыбалась.
Я взрослых отодвинула, и шагнула через бахрому ковра. И щёлкнула пальцами.
Я очень здорово щёлкаю пальцами. Звук моих пальцев об ладонь громкий, резкий и чёткий. Мне все всегда завидовали, ещё с детского сада.
Я пальцами – щёлк! Оле! – и дракон подошёл ко мне. Сел на лапы, и спину подставил. Садись, мол, полетаем. И посмотрел на бабушку – можно ли?
Бабушка моя улыбалась. И кулачки её разжались. Она посмотрела на окно, за которым ничего не было, и всегда зима – и окно это под её взглядом раскрылось, впервые, между прочим, за нашу бесконечную жизнь в том мире, которого не было.
Дракон повернул ко мне голову, а морда его была спокойной, потому что драконьи морды, оказывается, эмоции не выражают, но я была уверена, что он тоже улыбается.
Мне стало так хорошо - как квинтэссенция счастья.
Как облегчение – нет ужаса и страха нет, и больше никогда не будет.
Как самолётик из бумаги, парящий под высокими потолками зала для старшей группы.
Как чешуя драконья гладкая, как оказалось, на ощупь…
Я знала, что сейчас мы улетим. И это был мой дракон – теперь я знала это точно.
А потом я проснулась.
Через два дня со мной случился инсульт. Но на протяжении тех двух дней я сон этот записывала. Вы строго не судите. Этот сон и текст – это, конечно, плод больного мозга. Мне тогда уже ведь было крайне плохо.
Но всё, что я рассказала – правда, только правда и ничего кроме правды.
Я не жалею, что снова не улетела с драконом. Я ещё полетаю с ним. Просто пока что не могу.
Мне ещё нужно многое сделать. Построить дом как минимум.
Увидеть некоторых людей.
Что-то прочесть в их взглядах - или придумать то, что можно прочесть.
Научить свою внучку щёлкать пальцами.
… и научиться складывать самолётики из бумаги.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-08-17 09:26 am (UTC)и написано очень... так, что вспонились свои странные сны и ощущения после них.
выздоравливайте, Леди! возвращайтесь
no subject
Date: 2011-08-17 10:44 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-17 10:00 am (UTC)Будете строить дом - зовите копать глубокое и носить тяжелое.
no subject
Date: 2011-08-17 10:44 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-17 10:47 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-17 11:30 am (UTC)безусый мальчишка и дядька усатый,
одетый в пиджак наподобе тельняшки
а может быть в плащ с ремешками и пряжкой
Они приезжали или прилетали
Порой приползали, но это детали
Они появлялись из снов или сказки
Мальчишки с рогами, драконы в тельняшках
Водилы, строители и хуеплёты
рядами, шеренгами как на работу
Сопя, удила закусивши в упряжке
Чтоб рвать все рога, наставляя тельняшки
Но сразу - прикинувшись добрым и милым
Лепить самолётики из пластилина
Чтоб после, устав и намаявшись тяжко
Поняв, что напрасно порвали тельняшку,
Итог подвести своим выходкам смелым:
теперь мавр свободен-
он выполнил дело...
no subject
Date: 2011-08-17 11:40 am (UTC)Я каждый день спрашиваю у Тигры, почему ты не звонишь. Мне даже немного обидно, что ты не звонишь.
А все грустные ассоциации, которые возникли от твоего прелестного стихотворения - я их отметаю, считая плодом больного мозга.
no subject
Date: 2011-08-17 11:53 am (UTC)А Барона, кстати, продали в село, на нём теперь пасут овец. А не звоню дабы не нарушать реабилитационный процесс.
no subject
Date: 2011-08-17 12:03 pm (UTC)А реабилитационный процесс без тебя - ну какой это процесс?
За Барона рада. Воздух, степь - хорошую пенсию парень заработал.
no subject
Date: 2011-08-17 12:27 pm (UTC)И причём здесь пошлости? Сплошная житейность.
no subject
Date: 2011-08-17 05:15 pm (UTC)no subject
Date: 2011-08-17 12:37 pm (UTC)no subject
Date: 2011-08-17 12:51 pm (UTC)Ты - всегда в трудный момент.
Приезжай к нам.
no subject
Date: 2011-08-17 03:44 pm (UTC)...чтоб однажды понять, что дракон - это ты сам: добрая насмешка, и сила, и обещание упорства, и печаль. и неизбежность ночи. и радость полета. радость радости)
бабушка очень понравилась: она не может - но ты можешь))
господина юнга нет на твой сон)))
я до сих пор не знаю, что было с мамой лет 12 назад, когда мне снился ее новый дом. она сказала, что ничего не было.
no subject
Date: 2011-08-17 03:52 pm (UTC)Бабушка - да. Она у меня была крайне мудрой. Обе бабушки были такими - и цыганская, и еврейская.
А новые дома во сне иногда снятся как предупреждение перед развилкой. ВОЗМОЖНОЙ развилкой.
Значит, мама тогда смогла выбрать нужный поворот на развилке. А?
и сама не заметила, как выбирала.
no subject
Date: 2011-08-17 05:05 pm (UTC)про маму - не знаю. не уверена, что она сама знает, она у меня очень специфический человек - необыкновенной доброты и одновременно не воспринимающий многие вещи. с нее зло стекает, как вода.
no subject
Date: 2011-08-17 06:35 pm (UTC)Классная у тебя мама, полагаю.
no subject
Date: 2011-08-17 06:38 pm (UTC)но со святыми иногда очень трудно)
no subject
Date: 2011-08-17 06:39 pm (UTC)no subject
Date: 2011-08-17 06:47 pm (UTC)no subject
Date: 2011-08-17 06:29 pm (UTC)И встретимся. Обязательно.
no subject
Date: 2011-08-17 06:32 pm (UTC)Люблю вас тоже.
Ваша Леди.
no subject
Date: 2011-08-17 10:44 pm (UTC)no subject
Date: 2011-08-18 08:04 pm (UTC)Оказывается, есть люди, которые вообще не видят снов. Или не помнят?
(я получила письмо, я улыбалась. Ты молодец. Я завтра отвечу чётче. Устаю я очень, заставляю себя сейчас много читать и писать. Думаю, так надо)